Wide_Столпнер

Создатель и председатель правления крупнейшей в России сети МРТ-центров ЛДЦ МИБС Аркадий Столпнер рассказал РИА АМИ о том, как идет строительство его главного проекта – первого в России частного центра протонной терапии. А также о планах превратить свои центры томографии в полноценные лечебно-диагностические центры.

— На какой стадии находится создание вашего центра протонной лучевой терапии в Санкт-Петербурге? Сказалась ли экономическая ситуация на сроках строительства?

— Мы этот центр строим больше двух лет, и в настоящий момент практически закончили строительство. В ближайшие месяцы принимаем оборудование. Согласно контракту, мы должны соблюдать график, поскольку не можем себе позволить хранить столь дорогое оборудование на складе. Да и само хранение на складах сложнейшего оборудования далеко небезопасный процесс, так что сдвинуть сроки поставки возможно, но может получиться очень дорого.

После приема оборудования практически год уйдет на его инсталляцию и 5-6 месяцев на пуско-наладку. Таким образом, клинический пуск у нас запланирован на четвертый квартал 2017 года.

Если мы стартуем по плану, то будем первым госпитальным центром протонной терапии в России. Протонный центр в Димитровграде планируется запустить в 2018 году.

Что касается финансирования проекта, то конечно нам очень трудно, но мы справляемся, спасает то, что мы строим на собственные, а не заемные средства.

 — Каковы общие инвестиции в строительство?

— По плану мы должны были потратить 140 млн. долл. Я надеюсь, что эта сумма немного сократится до 125-130 млн. долл. Это связано с тем, что все, что мы покупаем за рубли, а в основном это общестроительные материалы, подорожало не очень значительно, благодаря чему общие расходы в валюте получились чуть ниже. В названную сумму входят все расходы на центр, от проектирования, до клинического старта. Затраты на оборудование составят порядка 70% от общей суммы.

— Какие возможности для лечения пациентов даст новый центр, и чем он будет отличаться от центров протонной медицины, уже существующих в России?

Преимущества протонной терапии известны: это более точное облучение, которое необходимо при терапии глубоко залегающих и сложно расположенных опухолей, а также это лечение онкологических заболеваний в педиатрии. Дети вообще являются основной группой, которой максимально показана протонная терапия, поскольку при облучении протонами в разы уменьшается количество вторичных раков — опухолей, иногда возникающих на месте облучения через 15-20 лет, как это часто случается при применении фотонной терапии.

Основным же отличием нашего центра от существующих экспериментальных лабораторий будет его высокая пропускная способность. Мы сможем оказывать помощь почти 1000 пациентам ежегодно. Это сильно отличается от возможностей, например, Дубны, где лечатся только десятки пациентов.

— Объявив о планах строительства своего центра, вы говорили, что стоимость терапии в нем будет составлять порядка 1 млн. рублей. Как с тех пор изменилась сумма?

— Я всегда говорил, что стоимость лечения у нас будет составлять 25-30 тысяч долларов. При курсе 33-35 руб. за доллар это как раз соответствовало 1 млн. руб. Сейчас 25 тыс. долл. — это 2 млн руб. Дело в том, что, к сожалению, в себестоимости почти любой высокотехнологичной медицинской услуги, присутствует огромная валютная составляющая. Сюда входит амортизация, ремонт, обслуживание и замена частей основного оборудования и вспомогательной медицинской техники, таких как магнитно-резонансные и компьютерные томографы, позитронно — эмиссионный томограф, циклотрон и многое другое. А у нас в рублях — лишь затраты на зарплату врачей да электричество, а все остальное – валютное. Поэтому, когда рубль падает, а доллар растет, у нас очень сильно вырастает себестоимость в рублях.

К слову, в Европе такое лечение стоит более 50 тыс. евро, в США – свыше 100 тыс. долл.

— Как на фоне падения платежеспособного спроса скажутся на бизнесе ваши выросшие тарифы?

— Как скажется понижение покупательной способности и повышение цены на бизнесе? Очень плохо скажется. С точки зрения бизнеса это катастрофа. Конечно, все модели ценообразования, которые нами строились при запуске проекта, уже не выдерживают никакой критики, хотя они строились с запасом в 50%. Но мы уже так глубоко в этот проект вошли, что отступление никто не рассматривает, да и отступать мы не привыкли. Кроме того, у нас есть репутация передового онкологического центра с самым современным оборудованием, а репутации надо соответствовать.

— Как вы оцениваете сроки окупаемости проекта?

— Оценивал в 12-15 лет, сейчас считаю, что это будет 15-20 лет при удачном стечении обстоятельств.

— К слову об удачном стечении обстоятельств: каковы, на ваш взгляд, перспективы получения госзаказа?

— Буду откровенен: мы рассчитываем на госзаказ. Три года назад, когда входили в проект мы в бизнес план даже не закладывали такую возможность. Сегодня критически изменилась ситуация.

Но я пойму, если государство скажет мне «нет, мы вам ничего не дадим, или дадим минимум», потому что, несмотря на то, что протонная терапия — очень перспективный и передовой метод лечения, для России он не является самым необходимым.

У нас огромная нехватка современной медицинской лучевой техники. Для того, чтобы в России осуществлять обычную лучевую терапию в нужном объеме, требуется 500 ускорителей. А у нас в стране их всего 140. Я абсолютно убежден, что приоритетное направление в лечении онкологических заболеваний сегодня — это конформная лучевая терапия на фотонах. И пока у нас нет своих хотя бы 400 ускорителей, Российской Федерации не нужно строить десяток новых протонных центров.

— А что нужно?

Необходимо закончить строительство центра в Димитровграде, дать возможность пациентам получать бесплатную помощь в нашем центре, одновременно сделать акцент на строительство обычных центров лучевой терапии, вероятно в формате Государственно-частного партнерства (ГЧП), и когда все нуждающиеся пациенты будут получать обычную лучевую терапию, начать строить центры протонные.

— У вас есть какие-либо договоренности с властями о госзаказе для вашего будущего центра?

— Договоренностей много, но нет договоров. Я уверен, что губернатор Санкт-Петербурга, обещавший выделение квот за счет городского бюджета, сдержит слово. Более того, я очень надеюсь, что губернаторы других регионов тоже присоединятся к нашему договору, который рано или поздно появится. Это очень важно — иметь возможность хотя бы детей своего региона лечить методом протонной терапии. К счастью таких детей не очень много, на весь СЗФО около 250 человек.

К сожалению, наше законодательство в этой области таково, что практически невозможно гарантировать государственный заказ на длительный срок. И если нам не будут оплачивать лечение пациентов, я это пойму. Но я не пойму, если построят еще несколько центров протонной терапии и им дадут денег сначала на строительство, потом на лечение, а наш центр, который уже построен, не поддержат.

— Как бы вы оценили количество больных, нуждающихся в протонной терапии в России?

— По разным оценкам, их от 30 до 50 тысяч человек. Уверен, что с уменьшением цены лечения и с увеличением доступности, потребность и показания к ней будут возрастать.

— Доступность может обеспечить государство?

— Платежеспособным спросом во всяком случае. Но, повторюсь, проблема в том, что в «обычной» лучевой терапии у нас нуждаются 350 тысяч пациентов, а это на порядок больше, чем в протонной, при этом, 30-40% из них не получает необходимой им лучевой терапии из-за нехватки ускорителей.

— В стране за последние годы было построено множество центров высокотехнологической медицины с самым современным оборудованием. Выросла ли доступность этих услуг?

— Доступность выросла очень сильно. У нас услугу на МРТ по полису ОМС в зависимости от региона и заболевания должны оказать за срок от 10 до 30 дней. Во Франции срок ожидания – 3 месяца. Так что еще неизвестно, где эта услуга более доступна.

— Если говорить о ранней диагностике и выявлении онкологических заболеваний, то изменилась ли ситуация благодаря высокотехнологичным центрам?

— Ситуация в онкологии меняется, но очень медленно. Где мы видим большие перемены – это в лечении сердечно-сосудистых заболеваний. Люди стали меньше умирать от инсульта, эта патология часто лечится хирургически, пациентам оказывают помощь в «золотой час». К сожалению такого прогресса, мы не видим в онкологии, которая сегодня на втором месте по смертности, и которая будет на первом месте через несколько лет. Причин здесь множество, но факт остается фактом — прогресс в онкологической службе у нас гораздо скромнее, чем в лечении сердечно — сосудистых заболеваний.

— Ваша сеть диагностических центров участвует в программе ОМС? Насколько перспективно такое сотрудничество?

— Мы участвуем в программе ОМС в 40 с лишним регионах России. Но тарифы по ОМС очень разные. Например, есть много регионов, где тариф на МРТ по ОМС 450-500 руб., в прошлом году был один регион где тариф 126 руб. за исследование. Это дешевле чашки кофе. А реальная себестоимость такого обследования уже около 2 тыс. руб.

В таких регионах мы все равно участвуем в ОМС, потому что мы считаем, что мы часть системы, и поэтому должны это делать. Но мы не можем по этим тарифам активно работать, и вынуждены ограничивать прием пациентов, хотя это очень неправильно. Однако мы не можем дотировать каждого человека с полисом ОМС на тысячу с лишним рублей. Если мы будем неограниченно делать все исследования с убытками, то у нас вскоре ляжет вся техника, и нам не на что будет ее чинить.

— Какие планы по дальнейшему развитию вашей сети лечебно-диагностических центров?

— Мы будем расширять формат нашего присутствия в регионах, У нас уже есть центры диагностики, оснащенные не только МРТ, но и компьютерным томографом, мамографом, эндоскопическим оборудованием, ультразвуком: то есть строим полноценные диагностические центры. Потому что для того чтобы оказать эффективную медицинскую помощь, необходимо сначала поставить правильный диагноз. Сейчас сеть насчитывает 87 точек, за несколько лет мы постараемся большинство из них превратить в современные диагностические центры. Строить же новые лечебные центры мы пока не готовы, поскольку до сих пор не загрузили свой единственный онкологический центр в Санкт- Петербурге.

Несмотря на то, что к нам приезжают пациенты со всей России от Владивостока до Калининграда, и мы лечим более 2500 человек ежегодно, это все еще лишь половина нашей мощности. К сожалению, не все пациенты могут сами заплатить за свое лечение, а федеральные деньги нам недоступны.

— Что необходимо изменить? Как это сотрудничество с государством должно выглядеть?

Мне очень импонируют слова министра здравоохранения Вероники Игоревны Скворцовой о необходимости создания единой национальной системы здравоохранения. В такой системе пациенту будет безразлично в организации какой формы собственности он оказался: федеральной, муниципальной, ведомственной или частной. Главное, чтобы больной получил качественную диагностику и лечение. Но сказав «А», нужно сказать и «Б», необходимо допустить ко всем источникам финансирования организации любой формы собственности. Нужно завершить переход на финансирование через систему ОМС всех без исключения на одинаковых условиях, потому что сегодня, к сожалению даже в системе ОМС есть специальные деньги для федеральных учреждений, недоступные для других участников рынка.

При этом государство должно обязательно регулировать количество поставщиков медицинских услуг, как это, например, делается в Германии. Потому что «дикая» конкуренция обязательно приводит к снижению качества.

 


Маргарита Парфененкова

Источник: ria-ami.ru